Приветствую Вас Гость | RSS

Мой сайт

Четверг, 19.10.2017, 17:21

ОДА НА 3/4 для НАТАЛЬИ ДЕРЕВЯГИНОЙ

 

Последние полмесяца сижу голый на табурете перед этим ёбаным экраном – смотрю порнуху и дрочу-дрочу-дрочу, вспоминая Ольку, в смысле те моменты, когда она вытягивается в крик и оргазмирует – вернее делает вид, что это так. И порою вопреки всяким Станиславским – начинаешь верить, что еще немного, и она кончит и продолжаешь накачивать ее воздухом, голосом и – понятное дело – спермой, то есть собой. Тоже мне, бля, Генри Миллер нашелся, бля на полстроки. Весна. Обострение. Горящие трубы Иерихона. Гибель гибели. Потому что – повторение. Так я умер. Комплекс Озириса. Тень Оригами. Спекулятивное мышление.


-1-
На днях встречал Деревягину.
Она мне сказала, что
едет в Москву –
вот радуются тамошние пиплы,
слушают джаз,  раздвигают
ноги,  что
Шерстнева там,  куда меня никогда не пускала –
это я о W-комнате,
 а ты что подумала?
(нет вокала) –
вроде Генри Миллер мертв,
что высохшая изнутри женщина:
нам наверное никто –
на пять/девять –
нам не поможет.
Но как горит дом! –
как говорит, 
и все,
и никакого позже.
В прошлом месяце –
у меня чуть не случилась менструация –
это у женщины – она,
как разговор раз в месяц,
а мужики прямо на ней и
заканчиваются
(точка)
зато и полет, как в джазе на пять/девять –
в ночные десять.

-2-
На днях встречал Деревягину –
и не диво,
что Мерион Стрип
не кладет мне ноги на плечи,
как Шерстнева
в то охлажденное время, которое вылечит
какого-нибудь мутанта,
навроде меня,
на пять десять
это мной говорят ее губы –
мы сварим гречи,
и будем жевать саранчу и воздух и что еще есть в планктоне
сегодня опять светился Карачай, 
из-под земли, пробиваясь в воду
из оставленных богом и джазом
в ее теле трещин
(когда то она называла каждую впадину – как свободу,
но в ритме пять/девять
я запутался в именах,
во всех географиях, топонимиках,
джазах, прочной хреновине,
и я прячусь, как тень немоты
на вялых шерстневских губах –
замирая на пять,
просыпаясь на девять,
в топе с самой гиблой и мутной из женщин

-3-
На днях встречал Деревягину.
Длинный стиль вытягиваю из ни о чем с нею.
Скоро,
через полгода,
выпадет снег и
выроет своим падением через меня траншею –
так и, слушая эти цифры
пять-девять-пять-три,
слушай, менАда,
не пропускай ни звука,
но как горит пубертат, как
Шерстнева, 
ужравшаяся рафинада. Ту-
оле!
не спеши, а
замри на вдохе, если хочешь –
я подарю тебе еще дешевого понта
или второй год на
незамерзающем на
шесть/десять
синкопированных предложений
и горстку грунта,
и огрызочек бонда.

-4-
На днях Деревягина –
встречала меня:
без Наташки ей никуда,
как блядям – без стыда,
паха и тыла
(НД, четвертый абзац-шестой слово-вторая строчка
не про т-
ебя,
а просто почерк у голоса моего
в эту субботу паршивый).
На днях у
<вставит судьба>
пять-девять, пять-десять,
Греция в Мадриде
и всем – в жопу,
как стихи виртуально,
пиво.
В июне все числа, как двадцать второе или
у меня, например, как двадцать восьмое.
Не видя
мы слушали наши понты,
а это ключами звеня
Теплов обходил наши тела.
Не покидала пчела Ольгиного забоя.
На днях бог обходил стороной меня –
он был небрит, как воздух
и только что из запоя.

-5-
Короткий полет роя до слова хули –
всякие гули
и деревягины радуют растамана.
На пять девять
мы, умирая,
обретаем твердость пули
и этих под копытами донкихотов
женщин.
После  выбрить подмышки до синевы, до
лесбиянок нижнетагильских,
чьи отливы
поднимают меня до безжалостной синевы,
бла-
годаря вопреки которой
мы все здесь живы.
Мы вшиты в эту прямую речь,
как кожа в холод.
Короткий полет слова до роя с гулом.
Я - это падающий от земли желудь.
Я рад, что ОШ проснулась.

-6-
На днях встречал Деревягину –
про Москву
не говорила мне.
Молчи, сжимая билеты
в одну сторону.
НД и меня охраняют жесты.
Мы выходим на дорогу в одиночку,
где
флюгер в жести
не отражается, как мы в зеркалах,
вагине
этой б с точкой в очёчках,
что не дождется
тебя однажды под вечер,
и только заточка
войдет нам ручкой в сердце,
чтоб с той стороны ребер
за тобой наблюдала еще одна
похожая на подругу НД точка
или ангел.
Пробитые дождем бумажные двери
нам заслоняют выход –
пять/девять –
стыд –
небеса –
точка.

 

***
Старый аквариум. В Бостоне ты не бывал, а
подруга – тоже не пишет, потому что когда покидаем на-
стоящее время – мы оставляем слова,
протянутые из тумана
у подножья руки, читающей днище холма,
как хансом вынутого мной
из кармана.

Брайль слушает пальцы засушенного тростника,
мыслящих опечаток, наглотавшихся таблеток от кашля.  Из костяка
нашего здесь осталось только несколько теней, играющих в дурака
и одна, зажатая ладонью в земле, пока
с тобой инфантильным не рассталась,
и как сахар грудной в полынь втекла,
и целкой мудрённой к словам прижалась.

ДЕВОЧКИ

 

-1-

больно и лучше подуть
(Ольга Мальшина)


Это уже не подъёбка. На счете три – раз-
девайся  в скрепки, в мышцы, в длинные детали
и кафель, семплы и прочее, что помимо
не вспомнить, поскольку не было – что в общем-то по-
правил тампон или то, что улыбка осталась за
кадром. Тело. Кожа. Ногти. Жал(к)о. Трахаешься красиво –
особенно по бумаге, если дата или там гроза
какая-нибудь, безводная как пустыня (это не подъёбка – к-
сива.
И по гальке с голышом – вся в пупырышках – вода
протекает недлинно как месячные, но краснО-
речИво
(это ива обнимает офелию, чьи края
ее – выросшее из песка – ребро забыло)).

Это уже не подъёбка. Почти письмо
которое видит меня с той стороны бумаги.
Самара подбегает к твоему левому – по
неглубоким волнам,
чтоб обрасти влагой.

-2-

я впопыхах меняю змеиную кожу
в террариуме с мэри поппинс
Алла Горбунова


Янтарь рождает сосну.
Время заснуть золой.
Поворачиваясь справа влево.
На кудыкиной
Уебаться в утлень.
Заснёт горой под водой –
написать горбуновой
в Пиитер.

Предновогодним прижаться
к груди гнезда –
речь проворачивается
от стервы к стерве –
не узнавать ни ледяные корочки,
ни трещинки на пятках, ни места.
Это тоже те еще
тридцатиление нервы.

Будешь ли счастлива ты
если печаль отплывет
слева вправо
или покинет финский?
Это язык (расстреляй Агафью!)
и африканский флот
нарезает тело твое
в речные ириски.

-3-
эти девочки почти доехали до урала точнее
переехали его как мою сонную
теперь я ношу джинсы заточку и все чаще говорю про себя
и принадлежу их теням подразумевая фону
россия сжимается в точку географии и мужская потная немота
приводит этих пернатых к виртуальному разговору

эти девочки почти совсем почти
мои связки высохли и переименовали горло
теперь я ношу глаза и воду и немоту а не очки
и принадлежу их отраженному вздору
и тень вжимается в тело что почти
приводит к завершению а значит хору

мне по хер с чего начнется и чем закончится будущая зима
диалоги рассыпанные бисером по лядвиям
надорванным краешкам письменных Лолит
если слышишь меня – то наискосок сжимай
мою пчелиную речь
которой я с кожей сшит

эти девочки допьют весь спирт вместо меня
договорят мои слова и нецензурную память
развеют по миру – но мне по хрену
слышишь – там говорят
девочки из СПБ и самар незнающие нас
над нами

 

Я КАК СКОБКА

Я по-черному заврался, и теперь не свечусь на конце,
собираю (похожих на марки) людей
(людоед живет в невнятной речи
нашей чилябонской мрази)
вот я и приплыл (этого хотел разве
я? – а может, и хотел (не упомнишь) только
светится фонарь каждый (через сколько
не проговоришься, но возьмешь в скобки
свою жизнь, что и есть ложь)) –
(мы здесь закрываем скобки).

Я по-белому расписался в своем бессилье
(и в этот момент должен был забрести в угол бог, чтоб его простили),
но с тех пор, как ты навсегда покинула это всегда
(будь готова молчать, чтоб о тебе забыли),
распятая на моей коже вода
не стоит ни твоего безвременья, ни его усилий).
Этот пар, поднимающийся у ангелов изо рта,
никогда не вспомнит, что со словом  в него зашили
(то, что закрыто в скобках – твоя правота,
обитающая в тридевятом шиле).

Попытавшись дышать – навсегда расстаешься с воздухом
ощущаешь жажду, если вода вместо глагола
месит тесто твое, скрученным во фразы посохом,
или папиросы, которые и есть свобода твоя. Пола
не касаясь, поднимается с неба ангел
медленной датой, и идет по тебе, как посуху,
корешки собирает книг (и прочее…), «все непрочно»
говорит тебе. Виноватым блуднем созерцаешь угол и прозреваешь,
как кузнечик в пшеничном ростке
неозвучено, точно –

точно падаешь в голос свой, о котором  знаешь
многим меньше, чем фонтан,
видевший тебя кариатидой, мимо-
ходом, ходом черным вошедший в тебя – так проходит память,
сквозь сморщенную старость, со скобкой длинной
и ощупывает тебя невещественными руками
Это просто зима сглаживает корявость фразы.
Смерть обнимает скобкой жизнь, как судьбою –
Повезло же пройти эти несколько слов с мудаками,
(Это я – о поэтах). И жалко, что не с тобою.

 

***

Левая половинка птицы, сойдя с ума,
устремляется в свое отражение – если это
правое не спасет ее, то она
будет пить аминазин – под крылом – прощеное лето.

Так пилот, не прошедший трехлетний курс,
забывает то, что его никогда не вспом-
нит: прежде всего, это, наверное, пульс
воды, встречающейся со светом в крылатой каменолом-

не. Дикая синица разрывается, не догнав пейзажа,
тает тело в пропотевшем от вида водки шприце,
набело зачеркивающем то, что было в пшеничной заварке и сажа
это все, за что записанное слово могло поручиться.

Раскрывается тело и отпускает дно
от себя, и звенит, ударяясь о хрупкого бога,
правое разбивается – и одно
левое продолжается – как дорога.

 

***

Над нами ветвится слово, в облако уронив
роспись Тегусигальпы или рисунки Камы,
после купания в слове бог пропадает вниз,
и поднимаются потомки Ноя, и ходят храмы,

и пьют свое отражение в небе, пить –
для них способ увидеть человека – только
человек, пойманный их зреньем, уходит – нить
оставляя им, как надежду. Сколько

выронят соты пчел, приносящих воск,
но ни одной привносящей веру в твои событья –
вытки из глины слюнявой шесть слюдяных доск,
чтобы ты, седьмой, опоздал на свое в немоту отплытье.

Оставь нам зрение, но ни одной струны,
перетянувшей в узлы все связки густой гортани.
После купания выходят в пески соляные столбы –
что ничего не значит, то есть – нет наказанья.

Нет ничего, и слово произнести
проще, чем кожи натягивать на свои четырнадцать ребер:
первое – это бог, второе – подруга – в горсти
держишь обоих, если еще не помер.

Слово ветвится и ткет по себе небеса,
сметывая в горизонт подмышки верха и низа.
Если заглянешь за тело, если посмотришь за
слово – то ничего не приснится.

 

ЭВРИДИКА ОРФЕЮ: ПОПЫТКА ВЫЙТИ

Ивану Андрощуку


Орфей, не оглянись, спускаясь в Гадес.
Мы здесь одни, и словно слепота
где имя на руке твоей держалось,
ты разжимал ладонь, а там лишь пустота.
И вкруг трещит река холодная, как тело,
уставшее трещать под корочкою слов –
той, что рисует нас коряво и неспело…
Орфей, не оглянись – мы переходим ров
по венам, узелкам бесполого Аида –
пробитая ладонь Харона протекла:
и то ли это Стикс нас потерял из вида,
и то ли этот камень бог назовет река.
Ты, обнимая тень, проходишь мимо этой
не помня, как тебя ужалила оса –
и только человек мог обернуться Летой,
и только отражаясь, бог смотрит как роса –
отравит нам лодыжки, и поднимаясь выше,
как мутная гангрена использованных ртов,
оглянется в тебе на тех, кто нас не слышит –
и нет теперь Орфея, но есть Гомер  из слов.

 

***

Нарисуй нолик, перечеркай на десять –
если ты знаешь что-то, значит, что из пеленок
еще не выбрался ты – не то, что все это взбесит,
но открывается первым рот, а не глаз, спросонок.
Птица не покидает плеча одноглазого дома,
вылезет домовенок из календарных стен –
эта бумага годится только для глухонемого.
нарисуй на мне нолик – и что теперь делать с тем?
Если ты знаешь что-то – перечеркай на десять
и не свисти мне кожу. Не открывая рот,
переплываем смерть, которая зимы взвесит,
и жизнь нас сводит на даты, как море ползет в осот.
Перечеркай на нолик нолик и единицу:
если ты что-то знаешь – ты ничего не знаешь.
Птица не покидает, а летает на мятой спице
вязальной еще одного Post Perfektum, то есть – которым таешь.
Перечеркай меня, когда не дохватит пепла,
чтобы соорудить нового снеговика –
от этих уходов в детали заболевает репа
у автора и, наверно, у скрытого кулика.

 

***

кальпиди плавает навзрыд
в аква среди горячих рыб
и скво его грозит во тьме
Уралу в твердой тишине

он бабочкой взрывает своды
связной чучмек нам от погоды
не скрыться меж Гусем и Лисом
прописанных на плитке рисом

с такой водой мы пишем оды
эклоги – чаще эпилоги
и коды нас щекочут словно
мы в слове позабыли что-то

виталий прозревает то есть
черкает векторы на белом
мы в этой Галерее роясь
роиться начинаем телом

несется боря в вышине
и говорит прыщавым не-
кальпиди плавает в уме
он видит нас в пустом окне

с такой водой – такие слоги
что нравы видят времена
одна косая на другую
и скво останется одна

не прорастает это ветер
и проникает нас крыло
горит свеча пока весь вечер
метет вдоль почвы помело

 

***
Детей нет дома – значит можно спать,
дыханьем в Ятью воздух расписать
аляповато выть не страхом – с перепою
Не перепеть себя и из запою
Выходим с боем, с ротою бутылок,
Под звон тарелок, ложек или дырок,
Оставленных случайными людьми,
Которых ты какой-то срок кормил.
Какой-то срок. Но больше нет нам сроку.
От слова тоже никакого проку.
И спит березка в сторону огня –
чужие люди – им  нести меня.

 

*** 
В России любят до смерти, до
километра, до черточки или кабацкой
окраины, речи, начатых до
начала паденья, до крохотной ласки. 

В России за небо проходят слоны –
то в розовом, то в голубом –
и страшно писать с такой высоты,
ее разминая винтом.

И нет Тягуновых, МА и БР,
и мавры по улицам ходят,
сверкая улыбкой на темном лице, трубе,
дымоходах и бедрах.

Россия так любит своих дочерей,
сыновей и прочие слоги –
они нас с тобою пришьют к высоте
чтоб править по нам все дороги.

 

*** 
Жизнь возможна. В половине
засыпает нас иссини-
черным словом, негативом
белой мысли неревнивой.

Жизнь проходит. Ты проходишь
озабоченный, как что-то
непонятное. Суббота.
Ищешь то, что не находишь.

Жизнь не пьет нас – выпивает
закусив костлявым пеплом –
кто-то в тьме возвратной бродит
за непрочной тенью телом.

Жизнь возможна – если мимо
смотрит бог, и черт обратно
разворачивает дрожки –
проливает масло Анна.

Не соткется волос в строфы
или – и городового,
чтобы  в снег упал ментяра
в ночи мокрой полвторого.

Жизнь своим кошарным
глазом созревает и картавит
приготовишь ей кошерно –
время нам собой заплатит

Жизнь проходит вертикально
ты сгораешь пионеркой,
говори со мною молча –
то спиртовкой, то фанеркой

пролетаем все Парижи,
чтоб засос поставить небу
на его холодной роже.
Жизнь проходит. Только реже.

 

***
Совести нет. Денег нет. Водки нет.
Каретку клинит на стадии вдоха.
Это не мой. Не автопортрет.
Просто слюна засохла,

Затвердела и прочее, и т.д.
(читай: такая тебе в жопу дата)
комариного укуса гадание на бороде.
Почти – группа крови – почти – вата.

Транзитом в х/б через стремные времена
Это везение – из фарфора – как все из Китая
Страница. Файл. Удалена.
Аптека. И тая,

Совесть смотрит на деньги, которые в водку
Обращают твердые недослова,
Недомолчанье – качает лодку
Почти моря синего борода.

 

***
Не только соль, не только пыль –
Языковая, в сучках, ветка.
Неважно как-кого любить…
Звенит машинная каретка…

И нет иного, нет иного,
чем разговоры о весне –
простишься, если сможешь – с богом:
чем бесполезней, тем честней.

Мы тесно сядем в слова круг –
и нас любовь не переборет –
мы слушаем негромкий стук
того, кто вместе с кровью бродит,

кто согревает небеса,
когда не чувствуем мы боли…
зимы потрескались уста
от этой вольницы-неволи.

 

***

Блядь люмпена берет не для забавы –
так феню любит, что держи кальсоны:
он выдает ей не свои стихи –
она на кухне режет патиссоны.
Вот это он – выходит из квадрата
ее квартиры, дома или брата,
чтоб морду расцарапать ночью и асфальтом –
прямая речь: «все бляди виноваты».
Она выходит на балкон – июня солнце
высвечивает черное оконце
к ее пяти сердцам – куда его ладонь
протерла путь без спроса – с папиросой
отдавшая любовь, поскольку просит
ее его обсыпанный огонь.

 

***
порежем колбаску приступим к запою
и смерть по покрою чеснок и заначка
отверзнет НТ небо левой рукою
сегодня будет преславная драчка
сегодня сойдутся рубцы и поэты
в  наслогово-вечном в подбуквенно-плоском
останется в пачке полсигареты
и нас запакуют ментолом и воском
порежемся речью от на и до боли
пропьем свою смерть до синдромного Хаббарда
останется щепоть соли на поле
такая у речи смертельная надоба

 

*** 
В середине лес, а вокруг поля –
это все, сынок, родина твоя
это все война, это ВВС –
не ходил бы ты в этот старый лес:
в середине род, а вокруг – т.д.,
в смысле есть язык, и его не съесть.
Это все любовь, это все земля,
это речи круг – в середине я.

 

***

Ты иди за моим молчаньем в прямую речь –
перейдешь три реки, колоброд, и на этом – все.
Постучатся в дверь – спросишь «кто?», а ответом – дым
и расплавленный мед из пчелиных сот на лицо.

И пчелиный яд не похож на твой километр и метр,
и рифмует забор (этот чахлый поэт) со стеной.
Мы проходим мимо, не сшивая неба края,
продевая нитку сквозь человека с землей.

А потом назовут «судьба» - только враки се!
ты ступай за моим молчаньем в прямую речь.
Постучишься в двери, и получишь ответом «всё»
да и этот мед, что из нас, тебе не сберечь.

 

***

Приложив свою попу к горячей земле,
чувствуешь, как наливаются пузыри
словом и прочим. Реви – не реви,
Машка уже не поймает мячик.
Кто-то скажет: «такой вот мальчик»,
а я глазею вокруг ожогами и понимаю: Нальчик.

Это когда – навсегда – и через
ни то тернии к звездам, ни то в упрямство,
через счет телефонных переговоров – Соседский балконный перец
не удержит меня, когда я забуду ключи
и захлопнет сквозняком двери – типа ангел дверей говорит: молчи,
а я зрею наружу ожогами и понимаю: врачи.

Приложив свою попу к земле горячей,
отталкиваешься и начинаешь летать, как мячик,
как тема, тусовка из безгрудых татарских женщин,
которыми обеспечен по гроб (уже) –
лепечешь о пересекшей небо и город твоей лыжне
и видишь ожог на слове, чтоб мы здесь не…

 

***
иди коси слова в халАбулдЕ русскОй
где в нас растет трава а вовсе не другой
бежит сороконожкой через нетвердый пруд
и тридцать пятой лапкой нас воды перетрут
оконченная нежность и Ельнична игла
и ерничает воздух сбываясь как кора
и ерничает тело над тем что в нем от дыр
осталась хАлабУлда и дырочка – как сыр
иди коси немого как ветка пескаря
осталось нам немного и то наверно зря
бежит сорокоречью твоя слепая речь
так чтобы умереть как пряники испечь

 

*** 
Неспешенный, несбитый –
вишу на небе люстрой:
ты будешь недобитой –
проснусь я Заратустрой.

Какие на фиг Ницше? –
словцо длиннее света,
и можно не дождаться
ни бога, ни ответа.

Присядь на подоконник,
голяшками касаясь
чуть теплой головешки,
в которой жизнь осталась.

 

*** 
Безглазо водной глади пирамида
глядится в небо – ничего не видно:
ни щепки, а продленное в ил «не» –
архитектуры нету в глубине.
Несется с этой стороны птенец, как призрак
что опоздал на облако в верхах –
и он сумеет в водной (заблудиться)
почти что сфере – что ему твой страх.
Незрячую воду уносит полос
(чириканье волны о берега,
завернутые в угол, там, где волос
тебя растеребил на голоса).
Архитектуры нету. В глубине –
ни щепки, а продленное в ил «не»
глядится в небо – ничего не видно.
Безглаза водной глади пирамида.

Сделать бесплатный сайт с uCoz