Приветствую Вас Гость | RSS

Мой сайт

Четверг, 19.10.2017, 17:20

*** 

Я всегда ходил по вертикали –
чтоб ни черт, ни ангел не достали.
Но отсюда только поперечно
выходы – на то, типа, вечность.

Пососи, паскуда, еще кость –
вырастит, глядишь, мохнатый хвост,
рожки, крошки, водки два ведра,
и холодная, как кожа, высота.

Не ходи со мной по вертикали –
той, которую менты и мытари проспали.
Нарисуй меня в веревочном овале:
мы ушли от них, а вовсе не пропали.

 

***
Не только соль, не только пыль –
языковая в сучках ветка.
Неважно как-кого любить…
Звенит машинная каретка…

И нет иного, нет иного,
чем разговоры о весне –
простишься, если сможешь – с богом:
чем бесполезней, тем честней.

Мы тесно сядем в слова круг –
и нас любовь не переборет –
мы слушаем негромкий стук
того, кто вместе с кровью бродит

кто согревает небеса
когда не чувствуем мы боли
зимы потрескались уста
от этой вольницы-неволи.

 

***

говорит с тобою утро говорит
кто тобою скоро догорит
это рыжий рыжий пролетает
это снег играет в ладушки не тает
с мертвецами только разговоры
в полседьмого санитар и крематорий
говорит с богами двуязыко
это слово это тьма моя улыбка

 

***

Мне снился Бойцов и тугая
линия водки, и театральный подвал,
где мы прошлым летом, в шагу от (неважно, но типа) рая-
три по семьсот пятьдесят, задавали жАру –
и я отползал в свои гипербореи:
в блиндаж, в канаву, на трассу, в похмелье
подмышки потели (да хоть в Корею!)
и наблюдал из дальнобоя, как голосуют шмары.

Мне снилась Москва, которую, если честно, я
терпеть не могу, поскольку провинция и лимита –
всегда в центре, и лишь края
империи – ее столица,
а совсем не та
где живет Бойцов и где жил бы я
если бы не «бы», в смысле эти слова завели меня туда,
где я  родился.

Мне снилась водка: кривая грань,
отпечаток ладони на испаряющемся углекислом,
завод, вахтеры этого «серпа и, как вроде, труда» –
как во всяком голосе, в этом не было смысла –
то есть был Краснов, и прочий Есенин, ты знаешь в принципе
и в Москве жить можно во всяком разе –
так мне (отдыхает Фрейд 9-го мая) приснилось…
Уехать что ли, на океан, к Райзер…

 

*** 
Драгомощенко все-таки сука. В таком-то году
мы стоим на камнях у бестолкового моря –
протекут октябри, как девочка в климаксе, в аквапорту
пьет портвейн человека, пока человек пьет от горя.
Эта корь и краснуха – такие писульки-жестянки.
Несловесная дурь подстригает веки деревьям.
Режем речь на морфий и ханку. На полустанке
теплой водкой мужик чистит несуетно перья.

Драгомощенко все-таки сука. Поскольку не помню
я ни слова окраинной речи его – ни хрена
не приходит на ум – и птенчик что-то чиркает –
он наверно подобно мне бессловесно сходит с ума.
Дым не то что летит, а скорее спускается в воздух –
выпрямляя хорду насекомому богу мальков –
и придурок не слышит – потому что не слышит – поступь:
только шорох спиральный свернувшихся в голос сверчков

Драгомощенко все-таки сука – вся зона болтает
прочитаешь – матрешки из кисы и прочих пойдут.
Так семью настрогать не слабо – подгорают
в нашей лагерной хате – наш Е-бург, Челяба, Иркутск.
Это время психует на нас, молодых отморозков –
и Лолита лабает на Гумберте – типа Набоков –
отдает петухами  письмо подворотни. Морозом
пробирает речь, когда говоришь свое плохо.

Драгомощенко все-таки сука. С какого Урала
ты решил что тебя поддержу я. Такая подстава
словарю и не снилась – давай почитаем по кругу
не бутылку – подругу и этого, как его, суку.
Этот снег вертикален – потому что я параллелен
этой жирной земле, на которой поэзия пепел
оставляет заместо следов – замеси ее тесто
пустотою ладони – хотя эта рифма нечЕстна.

Драгомощенко все-таки сука. Ты далее (по парадигме)
сочиняешь меня – и  ау получается длинным.
Эхо встрянет в строку, и тема сливается в сигме,
взятой пьяницей для красоты – так и пишутся гимны
там где эта дрянная страна в людей и любовниц их тает –
мы с тобою, подруга, как ты понимешь – в ходу:
Драгомощенко все таки сука – строка мне вослед отбивает
в непонятно каком – но точно четвертом году.

 

*** 

Пытаясь шансы свои уровнять с з/к,
учусь новым позам собственного языка –
это не повод чтоб говорить – тем более петь –
нужно только стоять и как ангел подбитый – смотреть! –
пролетает почвы и воды, что детство бабки твоей, мессершмидт.
Атомарна не-связь – потому что ты будешь убит

из пластмассовых дул и прочих дур на войне –
продолжает лепить на гальке этих песочных детей-не-
детей (в общем - …олемов, потому что Г не положили к десне –
и теперь флюс грозит зубною болью). По такой тишине –
я в последнее время не то что скучал, но рад
наступлению этим фронтом – построив парад

из своих скучнейших стихов, мифологию создаю –
я не столько пользуюсь шансом, сколько судьбе даю
в позе, скрученной в Кама-сутру, в некий бесполый трактат,
когда день свернут в рифму, в метафоры, в тракт.
Это скучно, пойми, наблюдать каждый день из окна
то, что там за стеклом не видать ни хрена, ребятня

на столе во дворе разрезает гашиш на мои словеса.
Мы посмотрим за небо – посмотрят на нас небеса …
За такою-то болью земной проучим беззубой зоны язык –
это не то что желание петь – но скорее «Шипр» или «Шик»,
от которых не скрыться – под слогом нестрашным дрожит губа
конская неба и – это уже труба.

И было бы странно – если бы помер, как домовенок ночной,
я (скажем – сегодня, сейчас) и семья пернатая не надо мной
суетилась – над этим коктейлем гремучим из кожи, лимфы, волос –
пока божок, вцепившись в пояс-язык меня, бесплотного, нес.
Все чаще мои стихи напоминают донос на себя – потому
перевожу себя, как облака сталактитовый Харон по дну,

на общий язык, в дырке кармана лелея не страх – пустоту.
И, только когда совсем пересохнет во рту,
я уровняю шансы свои с з/к –
когда посмотрю в бессловесные облака,
что лакают наши тени темной водой –
пока эта местность падает в зрение мной.

 

*** 

Тебя не буду я вспоминать, потому
что держаться за мысли такие – значит сходить с ума.
На это правое (то есть – плечо) прикорну,
чтобы заснуть, в том смысле, что теперь одна,
как и слово мое, обитаешь в густой черноте
ты (с моей точки зрения, переходящей в вектор).
Ты на краях моей речи, как те,
что продолжают плыть в мове моей, как некто,

лишенный лица, узких губ, вообще всех черт
(то есть читай между ( ) в моем молчанье –
не обитает память, но режет свет
иногда человека, иногда его обещанье).
И не так уж долго осталось не вспоминать
тебя – это как дягилевские вопли-скрипы, а после danke
shon – собрав скатерть и разлитый  чай, говорить «вот Блядь»,
а это, на которые я n-ное время как сел, блядские санки,

то есть язык мой. И не проходит снег –
наверное, что-то мой карандаш напутал –
и сыплется время из твоих женских прорех,
которые лишь и остаются в памяти. Утром
будит жена, улица, местный торчок,
никотиновый голод, чернильно кипят постели.
Дорогая моя, твоя речь – пока еще акварель,
но к пятнадцатому следующего останутся лишь пастели.

Ода посвящена никому, зачеркивает себя и знак
указующий читателю, что здесь никого нет. Дату
нарисуешь сама, потому что я все чаще злак,
к тому же при виде поэзии, склонный к мату.
Прислонись виском к бумаге – услышишь как
она молчит – соблюдает устав волокнистый. Впрочем
можешь вспомнить меня, как вспоминает прах
некогда щекотавшие его волны. Его и прочих.

 

ЯЗЫК


Ольге Шерстневой


-1-
Живи в Челябе и Китае
на языке, который тает –
с небритым неба подбородком,
чтоб слыть уродцем, то есть скобкой.

Переводи себя на тени
холодной кодлы в подворотне –
без воздуха и угрызений
смолы в неохлажденном горле.

Не в смысле всяких назиданий –
стою, как слог, без перевода
овеществленный, и на нары
стучится из меня свобода.

-2-
Зачем твой нож – родня пера –
рисует мой мордовский профиль –
до Ивделя – всё лагеря,
жестянкой выпитое кофе.

Я пропадаю книжным лесом
в бумажном этом околотке:
все суки – в ряд – и мусора,
неслышимо из горла «водки …».

Рисуй, О.Ш., на мне черты –
словечком матерным в запястье –
пока стоят вокруг кенты,
и пальцы  в – пишущей нас – пасте.

-3-
Сегодня будет Че Гевара,
суббота, пасха, Мао Цзе –
под вечер темная опара
Плеяд повиснет на хвосте.

Теряешь навыки и гвозди –
что ж, выпей спирта полстакана –
промой свои хромые кости –
свободу чтоб алкать у крана

водопроводного – и вот
почувствуешь на языке
две крошки слова, черный лед,
повисший на немом крюке.

-4-         
Снег за окном, и курят психи,
и обсуждаются детали
побега в неязык их тихий.
И колют в вены психам талий.

И эта темная забота
горит в окне неутомимо:
быть психом – в этом их работа,
но даже это слишком длинно.

И тянут руки к фиксам, к тени,
стремящейся к углам и снегу –
и мы плывем в их колыбели
играя в дурака и секу.

-5-
Вот, и сплыло то, что было,
то, что жило зверем в глотке –
потянулись руки к нитке
к этой речи и иголке

новогодней. Снова мимо
пролетел прохладный ангел.
Говорили двери с ним о
чёрти чём – всплывали раки –

в алюминевой кастрюльке –
пил нас стыд с руки – пораньте
эти кожные бирюльки –
ни о чем шуршит в нас Данте.

-6-
Коли и режь меня – я сука …
а если нет, то ссучусь позже –
такая в Ч. теперь наука,
такая гниль, такие вожжи.

Меня расколет не ментовка
или филолог пучеглазый –
завитая, как речь, веревка,
психиатрия, метастазы.

И беспонтова блажь и глупость
и тело не готово к смерти –
садись, несмертная подруга,
ты будешь третьей.

-7-
Жизнь проходит в телогрейке
дранной, кроличьей ушанке
то воды на три копейки,
то репейник в черной ранке.

Подворотней – боком – боком –
безязычьем, бессердечьем –
пахнет рыбою и луком –
инвалидностью, увечьем.

В половину дня второго –
смотришь в небо своей бездной –
выпиваешь стакан сока –
полуангел, полубездарь.

-8-
И свобода не нагая –
воздух окисью расцвечен –
мы живем с тобой у бога.
Нумерован и отмечен

в каждом слове и улове
наш немыслимый ребенок –
заверни незрячий призрак
в пустоту его пеленок.

Это наша несвобода
сохранила наши души –
неприличная погода –
не могло быть с нами лучше.

-9-
Не дай вам бог – хотя я дал бы –
прощения и сентября –
живут незрелые бакланы,
не натыкаясь на края.

Живут у бездны и у крана,
икотой с жаждою томимы –
и проливаются из трещин
и полоумны, и ранимы.

Не дай вам бог – но даст он! даст! –
писать из мусорскОй облавы,
варить на кухнях равиоли
из бессловесной тела лавы.

-10-
Январь. Снег, тающий изустно –
посмотришь влево или вправо –
уйди, бес – здесь в теплушке, грустно –
метла, словесная подстава.

И держит нас в себе отрава,
и голос, вытянутый в эхо –
рубцы – и тот, который справа,
когда мы слева.

Подчеркнут снегом подоконник –
и ты под ним стоишь курсивом,
когда трещит под словом тело
или душа невыносима.

-11-
Тощает календарь, как речь
и полулагерный придурок –
мы будем, как дрова пьет печь,
пить разговоры местных урок.

Теперь взгляни, как в небо спицы
снег тянет и течет обратно,
чтоб речи спрятать в рукавицы
не неизбежно – невозвратно

И смерть свою не забодяжить,
и смотришь, отражаясь в дОнце –
и разве нам она откажет,
когда мы у неё попросим.

-12-
Начало века. Пепел. Кожа
просвечивает у висков,
и обвинение обложно
под пеплом письменных курков.

Ты видишь, как прозрачно тело
и слово замерзает в лед
продольно или поперечно –
и бог тебя не разберет.

Небезысходность. Время года.
Гангрены пропись на руке.
И длится век одна погода,
сжимая время в кулаке.

-13-
Только то и было, что проплыло
баржей и холерой по Миассу,
был я рожей, а осталось рыло –
речь моя похожа на заразу.

Что и было – даты  и свиданки
впотайне на коммуналке стебной,
бутерброд и передоза ханки,
то есть неба площади свободной.

То, что называем мы звездою,
в нас бросает слОва хворостинку –
умывайся мертвою водою,
наклонив к ладошкам речи крынку

-14-
За моею дырявой спиною
привстанет луна –
от того, что здесь впереди
не видать ни хрена

Мандаринами пахнет не воздух,
а твой поводырь:
как не выйдешь – все дурь,
что выходит за речью – то дым

Проживает в Челябе поэт,
финка  сверкает вжик-вжик –
и отсюда не пишешь –
поскольку в Чертольне зашит.

-15-
Ковыляя по дорожке,
рассыпай на горсти воздух –
наш не ведал «прости-рожки-
ангел»  мертвой даты лоскут.

Он не ведал то, что психи
наблюдают сквозь ладошки
как течет в нем темно-синим
кровь и слово. Эти кошки

доберутся в нас до края,
слушая снежинок стук –
это кожа – в нас кончаясь –
продолжает нас, как звук

-16-
Какую дрянь я написал вчера поможет вспомнить
мне опер в сером, сигарета, орбит,
девчонка с тонкими ногами. И - вперед –
писать, как было и – наоборот:

неудивленный первым оборотом –
смотрю на тело, где всегда суббота,
свернувшись в наше тело, не молчит.
«Летает дрянь – пока порядок спит» –

ты не поймешь из этой белой фразы,
как нас с тобой накрыло без стыда
такое утро, что сгорает разом,
такая дрянь, что сразу – красота.

-17-
Отсюда вертикальная земля
в горизонталях зиму нарисует:
наскальна живопись, и зубоскален я,
а если что не так – менты отретушуют.

«Ну, ни хрена себе, - подумает Степан-
бомжак (по совокупности – он ангел) –
мы прожигаем тропку на экран
сухой травой, не думая о ранге»

Все белый свет – сыскать бы где нору,
снежок, деревню в пять дворов и две старухи
и провертеть сквозь свой язык дыру,
чтоб бог через неё тянул к нам руки.

-18-
Манишки. Век двадцатый на бок –
выходят люди из окопов,
скрипят вдовцы на мокрых вдовах
и камни коммунальных арок.

Архитектура, мать ее,
прощает нас за то, что живы,
и пропиваем лишь свое,
и языки – навечно лживы.

Двадцатый кончился, и зверь
бежит дворнягой по дороге.
Манжеты. Девочки. И ноги.
и восхищенье от потерь.

-19-
Расцарапает кожи ангел,
чтобы вытянуть нас, как свет.
У двоих – сегодня и завтра –
нелюбимых детишек нет.

У тебя протекает кровью
жидкий бог – это слово внутри
увеличивается тобою
вдвое – так что меня сотри.

Я с тобою пребуду вовеки
в забываемом языке –
так пускает вода побеги –
белой кожицей на песке.

 

***

Покури. Постой со мной немного.
Я – урод и поэзии сын.
Жизнь не стоит того, чтобы трогать
этот русский словарь. Птичий клин
разбивает древесное небо
на одежку и крылышки с пивом –
без тебя обходиться мне хлебом
или жить. Придорожным курсивом
покури на древесное небо –
отразишься во мне на века –
это будет неточным, неточным
вслед за мною текут облака.
Протекает совсем на немного –
винным уксусом пахнет язык …
и любовь, и что-то такое …
я, как к богу, к себе не привык.
Покури – это я отражаюсь
в никотиновом этом дыму
я к  тебе, как слова прижимаюсь,
ненавижу – поскольку люблю.

 

*** 

Ольге Шерстневой


Горячей речи карамель –
беспутная, как спирт, свобода.
Живи отсюда и досель –
и с новым годом.

Я пересек твою страну
от желтых до европожопы –
вскипает воздух сквозь меня.
И сквозь сугробы

пересекаешь мою речь
с кадилом, с щепью –
остановись и изувечь
меня, отребье.

Я пересек твою любовь,
как почерк темный
страны невидной. Светит кровь
на эти овны.

Я пересек себя, как боль
гранит и гада.
И разве кто-то виноват,
что есть расплата?

 

***
Белые одежды обещают свет –
выпью без надежды. Не было, и нет.
Всплыли кверху килем ангелочки – я
слово не обижу. Слышу: чур, меня …
Тощие девчонки.
Тоненькие ручки.
Это не судьба.
Я дошел до ручки,
до дверной, до края смётаной заботы –
все теперь без края: галлы, чукчи, готы.
Мы теперь без рая улетаем в небо –
ты нальешь чего-то, я порежу хлеба.
Тонкие чернила
нарисуют крестик –
я не улетел –
я себя подвесил.

 

***
Потрогаешь кожу – и  кожуру
снимает зима с мандарина:
проснется Петрушкин с тобой поутру
без кожи, без тела, без грима.
Увидишь, слоны пролетают во тьме
и режут под пиво твой воздух,
и бог без тебя одинок в глубине
словарно скрепленных колосьев.

 

***

Это уралмашевская осень,
и братва с пивком стоит на небе –
ангелята – типа пионеры –
носятся с заботами о хлебе.
Продувает – это время года –
это непогода, а погода
дымом проникает в бога поры
прячась от дождя и/или кода.
Я здесь жил и вышивал дыханьем
облачко, как падлу через у-
финку воровскую и Блядь-хату –
я здесь жил и больше не живу.
Это уралмашевская осень,
и братва со мной заводит кИпеж –
ангелята – типа пионеры –
носятся с любовью – не увидишь.

 

***
Я не уехал, ты не улетела –
стоим с тобой рассеяно у тела
у этой суммы дряни и волос.
Совсем не алкогольный токсикоз.
Вези меня, родная, в крематорий –
мы не кончали в нем консерваторий
(да и вообще не кончили ни разу)
(прости мне эту недо, то есть фразу).
Теперь летают слоники, фарфоровые психи –
и я сижу у бога тихий, тихий
и слушаю Кейко Мацуи. Ро
на Т открыт – бездарный поворот.
Прямая речь (прямая клевета)
как палка летит мимо воронья
и слушает, что я тебе пропел.
Я не уехал – в бублик улетел.

 

*** 

Прячет туфельки дыханьем…
Цок-цок-цок короче жизни…
Прядь волос, и ты заране
приготовься к укоризне

этой убранной постели
и всевидящей поллитры.
Прячет туфельки метелью
домовенок черно-хитрый.

Заиграешься до бога –
ангелочек приобнимет –
и минула дата срока –
значит, кожу скоро снимет

этот снимок. В негативе:
времячко ползет обратно,
ангелочек поднимает девочку
и нет возврата.

 

***
Жолтые стихотворЕньки –
раз-печеньки, два-печеньки,
девочки, и снег в косую,
Шкарин водит хороводы –
это Б. и Г. E-burga,
это вектор несвободы.

Шолтые стихотворЕньки –
как шолом, и всей субботы
девочки, и снег в косую,
все выходят на работы –
говори со мною тихо,
видишь: ходят тьмою кодлы.

Шолтики стихотворений
и грызут детей печЕньки,
снег в косую, от печи
пляшешь до цирроза ты.
Говорят: еще есть ЧИ
или Шкарин – ты молчи.

Это полстраны твоей
догрызает половину
мной небрежной стороны,
сочиняет словари…
девочки, и снег в косую –
ты убьешь меня впустую.



МЕГАЛИТ. Евразийский журнальный портал. Журнал актуальной литературы ЗНАКИ Официальный сайт 
Южнорусского Союза Писателей


 
Besucherzahler get married with Russian brides
счетчик посещений
Сделать бесплатный сайт с uCoz