Приветствую Вас Гость | RSS

Мой сайт

Воскресенье, 17.12.2017, 01:30

СЕКУНДОМЕР


Февраль. Двадцать два двадцать три. Точка. Луна исчезает как блярва среди гарема.
Потертая мебель и боль в животе. Наверное, аппендицит нас прикончит. Медленно. Верно.
Точнее работают только стихи. Прямой наводкой. Уходим, как ходят Матросовы к водке. Пока не бьет тремор.
Акация бледная морщится. В сломе иголки чудится камера и фонари у аптеки. И волки.
Мы собираемся в стаю – и бьются стаканы. И сходят в Аид шакалицы.
Вот и все, моя дорогая, не спится.

И краснеют глаза. И ты видишь, как прощаются с телом. В двадцать два тридцать МА и БР, ощущая пределы.
Розыгрыш. Первоапрельская шутка на день Валентина. Слушай скрип половиц, дорогой Чикатило –
читая Одена, Донна – слышишь не голос Иосифа – хрупкое тело,
Авреха Юру, Марго, Кондрашова, НД и Бойцова. Не хило –
было бы всех почитать. Не за чаем.
Вот и киоск оживет на угле (за углом). Не прощаем

эти пожухшие пальцы, пропитанные никотином, крепкой заваркой, - это как там «типа, время не ждет». С новостями.
Строчки сползаются, чтоб ты их кормил. Понемногу. Видишь, как Некрасов телегу с дровами правит в дорогу.
Есть и топор – там, в углу – разобраться с гостями. И говорится подруге в постели: тпру – типа справимся сами –
вот и двоишься – если случайно твой взгляд скользнет по окну – это с глазами
двадцать два сорок восемь Диагноз. И небо. Если ты ляжешь под землю – созреешь для тела.
И наступает февраль. Почти – время года. Но в белом.

Сын или дочка скрипят. Или третью неделю ты репетируешь теплую смерть или теряешь веру,
пуговицу или иголку, или восьмую букву, куришь бычки, косяки, варишь брюкву,
седьмое число тридцать первого года. Ходишь в тени своей темноты, чтобы закрыть в нее входы и серу
всякий к тебе приходящий привносит, как благо. Видишь – не знаешь – нет рук у
женщин, джазистов в двадцать два пятьдесят. Это синкопа
чистой постели застеленной старым бельем по субботам.

Трение. Бабочка между растворами, между тем, что ты говоришь и что ты молчишь. Хлебом порежу
твердую речь. Это лед. Двадцать три двадцать восемь. Если не сходишь с ума – значит падаешь оземь
в двадцать три двадцать девять. Дыхание реже.
Если послушаешь – значит забьешь и забросим.
Ты есть угроза этому ебанному государству в каких-то границах –
пишешь, чтобы идти по этапу туда, где не Ницца.

Это февраль 04 в чем-то навроде известки. Двадцать три тридцать семь – все заснули. Двадцать три тридцать восемь.
Маленький черт у соска волосатого мамы. Трещина. Дым. Типа комедия драмы.
Несколько лиц. Падает нож, протыкая салфетки. Если не вырастет в небе трава, то дожди этим скосим.
Пишут Лукьяновы сами в себе – нелепа история Камы.
Это тоска. Двадцать три сорок пять. И еще сигарета.
Это февраль. И не дожить до лета

в этом обличье, в черном пальто – под калинку-сурдинку пишешь себя в пустоте пустотой – и ладошкой льдинку.
Я не умею петь или жить, рисовать и слышать что-то иное чем голоса. Снег засыпает крыши.
И закипает зима – двадцать три пятьдесят – и не ждешь ответа,
и заслоняешь пальцем зрачок в половину света.
Даты и ножницы любят бумагу – я меньше
этой любви, манной каши, черешни –

Я попытаюсь быть нежным – как кот не чувствовать время – потому что за полночь
я слышу дыхание, а не стихи, и слава богу – будешь
в – следущем нами – дне – передавай Петрову
эти вдох-выдох, как я – одевая клеши –
выходи из дома, чтобы не быть
хорошим.

 

***
прости обстановка все та же
ничего не меняется кроме
нашей кровли – сюда
приезжают для рыбной ловли
если выберешься изо льдов
посмотри на себя отсюда
в нас – остается слюда
чтоб небесам – Будды

находясь в цейтноте – не бзди.
это овраг и козы
и в середине – льды нетающие.
к водопою березы
сюда приходят когда
наступает лето
на траншеи
в которых чуть меньше света

но больше мира
с покоем как в Бородуре
чуть больше лжи
и готовишься верить дуре
скорее поздно чем рано
слетаются мошки
и вода из крана
течет по краешку крошки

прости но опять незачем верить
особо в вопросы веры
это зима – трусцой – по спине
или бревно – через шхеры
фьорды пещеры
прочую мразь водяную
посмотришь из сферы
в света струю тугую

но не увидишь и не
в значенье забудешь
и уменьшаясь в значении
до десятичного – будешь
тем для чего
не придумано слова
и цифры и зренья
и дощатого зова

это весна наступает
на календарные даты
время свое – или не –
измеряешь в расплате
и как гоп-стоп
выходишь из тьмы на дорогу
слышишь как черти с Вакулой
уносятся к Богу

так и прости этот февраль
непонятного года
видишь летит незаписанный враль
вдоль прощенного рода
это погода такая
и снега штрих-коды
роют пути сквозь тебя
до земли иже входы

и не кончается на ми зима
но провожает
нас как вдовцов – и на
букву Ха такое катает
что ты становишься рыбой
и догораешь – и пепел
видит уже не тебя а погоду
и рифму из петель

это февраль на свет не выходит
но остается
как бронзовый Будда цыгане
и стыдный отросток
богу не в мочь
дуть в наши сшитые спины
ангелом речь не нужна
арктика льдины

 

*** 
Переступив границу тени, обнажаешь свет.
На вокзале гудит синева.
Начинаешь с себя изменение мира, посев
отложив до женщины – и до утра.

Поезда уходят в Пекин и базар-вокзал
обретает твою глотку. И права –
это то, что ограничит свободу твою –  как – касанием
с воздухом – березу – кора.

Переступив границу – ожидаешь пальбу
в затылок или мигрень или худой конец –
выходишь на палубу или идешь по рву –
слышишь «порву тебя в строфы ху …
дой стервец!» –

скрестив рельсы на счастье, здесь отходит страна –
от даты к дате уходим на тот край империи, где из окна
как не посмотришь –
не видать ни хрена.

Переступив границу, немец орет: майн готт! –
из газеты с вождями крутит в папиросу лежалый табак –
з/к – отстояв к параше – выпивает компот
речь наполняет водой ржавый бак.

Вот такая ху … дая страна – японцу в рот.
Разводящий бутылкам саке начинает счет.
Посмотри, как над нами с тобой прорастает трава –
это здесь на вокзале
с богом гудит синева.

*** 
Уходим под землю, где воздух не пачкает руки,
где из зверей нет людей, но есть кобеля и суки.
Устанешь читать Мандельштама – и без надежды
скинешь с себя эти дыры и эти одежды.

Читаю по буквам: А любит Б, какие-то бляди
меня окружают, а если шмон – то чего это ради
такая весна, что время прийти к онанизму,
к веселым ребятам и – как результат – к феминизму.

И треснет стекло от холодного в нем отраженья –
чувствуешь, как кусают слова дающей рукой, или жженьем
в пахе твоем проживают: память, оболтусы, стервы –
это такие стихи, что смерзаются нервы.

Скинешь с себя эти дыры и эти одежды.
Устанешь читать Мандельштама и без надежды –
где из зверей нет людей, но есть кобеля и суки –
уходим под землю, где воздух не пачкает руки.

 

***
нет потому что да
небо горит – шолом –
помни во мне крота
ветер со всех сторон –
ветер со всех сторон
помни во мне крота
небо горит – шолом –
нет потому что да

это из воска штык
капает как слюна
эпилепсия хрип
холод чернила стена –
холод чернила стена
эпилепсия хрип
капает как слюна
это из воска штык

тень потому что речь
трамваев мне неясна
прясти что нельзя сберечь
будешь в Китае сосна –
будешь в Китае сосна
прясти что нельзя сберечь
трамваев мне неясна
тень потому что речь

да потому что нет
азота но есть кислота
ночь потому что свет
короче чем темнота
короче чем темнота
ночь потому что свет
азота но есть кислота
да потому что нет

 

* * *

облака плывут над нашей зоной
от Урала до Арала пионерки
широка страна моя родная
так иди по ней мой маленький Гаврош
и от срока к сроку новой ходки
наш погранзаслонотряд был самый зоркий
я бродил по краю сопки или зобки
а по шапке кошкой ходит вошь

молодым везде у нас дорога
старикам везде у нас могила
и звезда восходит в Вифлееме
значит вновь родится пастор Шлаг
корку отдираю от воды я
снова постарела наша кожа
слава слава труженикам тыла
здравствуй щуколебедьрак

мы поставим раком эту Дуньку
ветер дунет сплюнет – будет Путин
здравствуй быдло ты мое родное
лет по сто тебе лесоповал
счастливы и мы – поскольку живы
потому что это ненадолго
ты опять страна во мне разводишь ноги
чтобы некто вставил коленвал

молодым везде у нас работа
бомжакам везде у нас привал
мы выходим весело из морга
в подстаканника-охранника оскал

*** 
Торопливые даты, как Харибда и Сцилла,
поднимаешься выше тобой речетворного цирка:
отворяешь восток, чтоб проникнуть с изнанки на запад.
Эта пара страниц – все, что еще не пропила
эта рваная родина. И на плече твоем дырка
освещает телеги, скрипящие дальше скончания времени на год.

Несозвучные генералы или поэты
отмеряют площади наискосок для потешных дуэлей:
не увидишь, пока не созреешь, прозревшего дерна –
понимаешь не то, что тобой говорит, что черпаешь из Леты.
Пока следом твоим пролетают, как псы без цепей, Михаэли.
или стебли болотные плавят тончайшие двери небесного горна

ты наощупь проходишь термитник, который гудит голосами
невошедших в него – и из пор его льется надежда как наказанье
и оброком взимается слово и слух, обратившийся в камень.
Поднимаешь ли руки, чтоб их обагрить небесами,
или прячешь младенческий сверток в холодной осанне –
но всегда, возвращаясь в безвременье, бормочешь обратное амен.

Ты и альфа, и бета, и вся арифметика этой пустыни,
ты проходишь наверх и ложишься на тело свое белой тенью,
отрезая слова от своих появлений причины,
ты почувствуешь, как неразменно судьба в боге стынет
и ломается в пальцах твоих сыновей подобно печенью,
и ты жмешься к руну, или просто к прибитой овчине.

 

VIRGINIA 

Новый год прилетает к тебе на крыльях летучих мышей.
Он повиснет сосулькой над … впрочем неважно чем …
ты замерзнешь немного и выпьешь, что в воздух набилось,
на пять пальцев своих, как рогожу,  разопнешь,  что в тебе затаилось
и простишься со зрением, чтобы встречать новый год
с тем, кто к нам обращается, чем дальше, тем тише,
и  все дальше вторгаясь в нетронутый жизнью живот.

Я на девственной плеве твоей нарисую дыханьем
ненадежный узор, чтобы он послужил вспоминанью,
чтобы в этой расщелине свет пропадал неделимо -
так начнется война меж человеком и Римом.
Дальше смотришь, чтоб видеть во мне уплотнившуюся черноту:
это я истекаю в тебе до бездонья экрана, меж пустыней и ланью
изменяя неплотного ангела русского на английское you.

И невнятно, что мы никогда не очутимся в пабе
на далекой земле, где нетвердый песок под ногами,
где пророки и боги обращаются только в глаголы,
те, которые после прихода тьмы нас в снега перемолят:
человек уходит в метель, подготовив отходы ко сну …
что ты сделаешь, если узнаешь что мы под твоими следами
и по слуху ль тебе расслышать из льдинок кружащихся стук?

 

***
Я заглядываю с оборота на ту
половину, страницу, с которой не видишь черту,
на которой ведешь несговоры с протертой чертольней,
опрокинув чашку на стол, задыхаясь в спиртовке из крови –
понимая, что руки с судьбою все наготове
ты рождаешься снова в стола своего разорванной штольне.

И твоей неудачей востребован будет хромой адвокат
Погляди через пальцы: увидишь невидимый сад,
Но не тот поднебесный, которого до смерти нет,
А иной неречимый, которым продляется гул
И в котором не спишь, и особенно если заснул,
И в котором – ты слышишь от яблонь, что смерти здесь нет.

Я заглядываю с оборота на тот оборот,
Где скитается слово, уста завершая, где скот
Не питается пеплом, где в мрак удаляется свет,
Где хранят воды ангелов от незавидных примет и молитв,
Ты не вспомнишь, когда удалишься, холодный мотив,
И, наверное, в тени своей слышишь верный ответ.

И из свитка пространства протянется теплая сеть,
И тогда, поднимаясь над словарем безъязыких, я готов не сгореть
Пионерка не хнычет, волхвы опускаются вниз,
Но в пещеры входа завалены камнем с песком
Это дева Мария свернула весь свет в силиконовый ком,
Чтоб младенцев своих схоронить от пророков и лис.

КОММЕНТАРИИ ПО ПОВОДУ ЧЕТЫРНАДЦАТИ

<Говорила мне, что не терпишь свиста –
я играл с « Ж»  в рака и монте-кристо –
и  шестом рисовал по воде даты –
на шестом этаже – вся любовь из ваты>


Список*
Раз – Признаюсь, давно не видел тебя, стервы
Два – это все петлюровщина – торе! торе! –
Три – надо бы матюгнуться, но быть первым
Четыре – на хрен тебе – радоваться новой шоре.
Пять – В нашем разрыве не ты виновата была,
Шесть – В ночь на твою кончину я напишу ответы:
Семь – Пока я говорю, что ты жила –
Восемь – ты выморачиваешься там жить, как альфа в бете.
Девять – Оставляю тебя как метафору без одежды –
Десять – приезжай ко мне, будем разводить кроликов и капусту –
Одиннадцать – то читаешь Кутика, то в закутке пьешь водку –
Полночь – слушаешь расклад блатной метеосводки,
Черту дюжина – привыкаешь к своему стеклянному хрусту
И просто, четырнадцать – когда твоя зобка качает – как колыбель или звезду – лодку.

*                        
Признаюсь, давно не видел тебя, стервы,
Наверное, с тех пор, как раздался взмах синеглазой спермы,
несмотря на долгие – как секс – истерии и нервы –
ты заметишь – я был первым,
но занимаясь эквилибристикой, забывал о страховке,
и любил тебя, как порою влюбляются в мачо соски,
В смысле вырастал, лесбиянкой и чем-то прочим –
неотличимым от твоей кожи, и значит прочным,
как и всякая пустота, протекающая explorer,
который, загрузившись, верещит как шиит в суннитском квартале «воры!».
Впрочем, все такое – вовсе не означает горе,
Что вспомнишь ты про меня, кроме как слов переборы?
Что умел я кроме как смотреть на тебя сзади,
но оказавшись в этом для рифмы созданном саде –
я курил табак и траву под названием «Прима»
и спал с тобой до ночи, если было невыносимо.

*      
это все петлюровщина – торе! торе! –
лопочешь как тот кто жаждет в коридоре
любви или клочка бумаги
и тянешь рапиру или что иное к горячей влаге
не стесняйся больше память живет в постели
штрих код или мать-перемать в ней стелишь
начинаешь ли карнавал или бронзовеешь
но уже забываешь язык  и немеешь
доплывешь ли до Альбиона или влетишь в башню
но навряд ли предашь забвенью любую шашню
город носит твой имя Чикаго или Чиляба
а любовница Имярек не покидает паба
наречия перемешались и встали среди Вавилона
но мне не покинуть ни этой даты ни лона
и когда ты вскрикнешь узнавая меня вслепую
я увижу как тот что за небом рисует дулю
*
Надо бы матюгнуться, но быть первым –
это привычка, и ее от  себя не избавить –
прошагавший по нам год был не то что скверным,
но кое-что после него можно сладить –
кап-кап-капает кран у стола, на котором любили
мы раздвинуть лядвии и по первое вставить –
так чтоб черти <и далее по парадигме> –
пока твоя укромь в ребенка и мать тает.
Поколение next и прочая кока-кола,
неоновые голубые занимают в Турусах место –
ты любила залезть в трусы, чтоб учуять скола
линию там, где причинно тесто,
но не позволит время нам собираться в свору
протечешь как всегда, чтоб скончался половой месяц –
и поверишь во что не стоит, в смысле вздору
который мной лепечет и поднимается с твердым моим Элвис.

*
На хрен тебе радоваться новой шоре –
а то мало своих,  сваленных в кислом салате –
главное, не перепутать пятна его и прочих
на твоем татарском халате.
И открывая в коммуналке нашей двери –
ты худой спиной вышибаешь раму.
Проблема бога не в том, что в него верят,
а только в том, что крестят рано
В этой каморе – хоть свет туши –
всегда окажешься в середине –
а впрочем, теперь спеши-не спеши –
все равно к сорока дрейфуешь на льдине.
Это тобой разговаривает язык –
голышом вползая в грудной сверток,
и входит в твое подреберье штык
потому что я и ты – это сумма глоток.

*
В нашем разрыве не ты виновата была –
мраморные бретельки взрывались снегом –
то, что дорога нас развела –
природа называет поэмой, я – побегом.
Нравственность – это тема не моего базара:
что мне было по нраву в тебе – твоя склонность к акту.
И теперь ты стоишь в дверях как когда-то Сара,
и чешешь другому, потому что я пуст и не способен fuck you.
А с тобой не рифмуется вера или церковь:
мы с тобой трахались бы и там, если бы не разучились –
и над нами летают пчелы, осы, а посередке – беркут,
и  крайняя до заплат и анекдотов сносилась.
На отрывке таком припоминаешь – но смутно – мы сношались,
расходились и сходились, поскольку иначе не умели,
как и сейчас не умеем носить в низах животов тяжесть.
а  особенно – к окончанью недели.

*
В ночь на твою кончину я напишу ответы
на твоей обезвлаженной коже своих бормотаний слюной:
из всего, что ты оставляла мне, это густые рассветы,
которые позже случались, чем ты случалась со мной.
Когда ты закроешь глаза – тебя назовет «блядью»
некий блажной филолог, скрывающийся в цитадели
книжной, но знаешь? шел бы он со своей моралью
туда, куда обычно не заходят без цели.
В общем – такие дела: ломка среднего. Дальше:
зримое исчезает – пока затекает тело
мое в твою течь, чтоб там избежать фальши,
и я уже не припомню, что ты мне в ночи пропела.
Бабочка. Влага. Кокон. Гусеница. Темень речи
не сохранит картинку – даже если захочет.
Слушаем, как ложится тень на наши скрипящие плечи
и сверчок или пол под нами с тобой стрекочет.

*
Пока я говорю, что ты жила,
Старость делает из тебя плечевую где-то
Ну и мрачный слайд сшил из реальности я –
Это то что новые греки в гиперборее назовут мета …
Будет ли женщиной жестяной Кальпиди
Как просил о том, пересекая плоскость экрана сводни –
Твоя нежность растет во вполне паскудном виде –
Это типа того,  что подменяет рана собою сходни

*
ты выморачиваешься там жить, как альфа в бете <скобка>
чертит тебя точнее чем питекантроп в камне
облатки или ангелы неважно сколько
нам осталось главное чтобы амен
сопровождало каждую волну но упражняясь в боли
мы забывали эти – как бишь их – роли
и чувствуя в себе запах свинца и пальца по коже дроби
выпивай каждый вечер с полпуда соли той прописка которой в кране

*
Оставляю тебя как метафору без одежды,
помнится, я тогда никогда не терял надежды
повидаться с тобой там, где луна рогами
смотрит в землю, то есть падает, над головами
ангелятся террористы – но нам ли до того дело –
только то и ценится в поднебесной, что догорело –
вызрело и надкусано – вот и яблоко пригодилось –
а оглядишься и видишь аист над дыркой, силос.
Типа время приходит, чтобы платить по счету,
но прозрачный мед не покинул твоей кожи соту
и мы не желали, чтоб результатом наших недельных ебель
был ребенок – дальше …<цензура> … пусть остается стебель
и тянется выше, чем распаренная от спермы,
речь – красная  от страны обитания первой.
Но как не посмотришь в небо – видишь дырку,
а вместо бога – в бумажной руке – бирку.

*
Приезжай ко мне, будем разводить кроликов и капусту –
император нам и в подметки – поскольку тему
он успел потерять за огородным, и смотришь: пусто …
это мы с тобой сподобились на измену
своей судьбе, которой мы по хер – справа
я – чтоб тебе не ходить налево –
это уже засада или облава,
или – если по календарям – время сева.
Порежь хлеб и сало до самогона, ты
не слышала, как в печах пепел просыпается и щебечет –
приготовь заранее ментов и бинты,
чтоб никто не берегся за свои-то речи.
Приезжай ко мне я разведу твои бедра в бане –
император нам и в подметки – поскольку плоский –
и сенатская тебе никогда не настанет –
а особенно – в серебристом воске.

*
То читаешь Кутика, то в закутке пьешь водку –
ВК спрашивает других: не по черному ли? –
можно и по черному, если не хватит стопки,
а после идти кодироваться в белый ил
или глину и пескарем на донце лежать –
согреваться именно так, а не иначе:
сколько я не гневил судьбу, но всегда буква Ять
означала лишь то, что не надо сдачи.
И пока мы играли славянское тремоло на постели –
тот кот, что всегда в темноте орал истошно,
поднимал из земли, как зубы дракона, ели –
что так спокойно, что и тошно –
прочитаешь еще книг двести-триста,
забежишь в магазины, а там один Карнеги –
можно и по светлому, если чисто
ожидаешь секса, а не пресловутой неги.

*
Слушаешь расклад блатной метеосводки –
пока я пялюсь из скверной тусы в твою пору –
это почти горе дожить до старости, зобкой
качать гондолу и сидеть на искусственном. Впору –
укатить в Венецию или к Эйфелю. Башня
скроет края – потому что всегда скорость
настигает звезду, когда ей становится страшно –
растирая лицо на иней и по стеклу морось.
Вот такой я – гондон! – подумаешь или – воры! –
закричишь просто крикнуть, а не потому что пропажа –
но бежишь из дома, если с балкона хоры
не вяжут лыка,  а в трубах – стишки и сажа.
На поклажу всегда обретется Стикс и Хароны –
c которыми наши собачьи дыханья – почти <что ложь> погодки –
Вот и смотри на меня слепотой сквозь тело и перегоны,
Радуясь, как пубертатная девка, взрывной находке.

*
Привыкаешь к своему стеклянному хрусту –
и  уста в уста оплавляют кремень –
а живот в живот выплавляют  сгусток,
от которого в играх и  венах темень.
Поцарапаем тишину и кости –
пока бьются мошки в зеркальной склянке –
выбирая  запад через Ост, мы
оставляем пот свой – по капле – дранке

< Интерлюдия: почти эндшпиль –

*
Привыкаешь к своему стеклянному хрусту
Открывая бутылку зубами – жести
Не жалея – смотришь с грустью
Как приходят быстро отныне вести
И сгущается тьма на росу и дым
На подводный рай или пресный ревень
И ломая скобки как Красин льды
 уста в уста оплавляют кремень

*
уста в уста оплавляют кремень
в этом цирке что Армстронг на луне
потому что итог все одно плачевен
потому что все окна не внутрь а вовне
а ты помнишь  как в параллельной седлала ситара
и представляла себя как в местечке Вудсток
и всегда в тебе прорастает Сара
а живот в живот выплавляют  сгусток

*
а живот в живот выплавляют  сгусток
на распаренной коже вино и семя
и предлог посеешь чтоб стало густо
но чего-то там всегда неизменно
это затхлый чулан и паутина
нанижут тебя на теней стержень
и приходит на ночь родной твой голем
от которого в играх и  венах темень.

*
от которого в играх и  венах темень
спросишь ты и узришь что там нет возврата
а я траходромом твоим обескровлен
и анемия моя расплата
фу как пошло копытится тот что выше
и теперь простираю лозою грозди
но гуляя с тобой по дощатой крыше
поцарапаем тишину и кости

*
поцарапаем тишину и кости –
это слово стало почти проклятьем
но живем последние три по наитью
и всегда между небом с таежной гатью
и слова теперь не имеют смысла
потому что речь заложена в банке
и ты смотришь вбок и вниз
пока бьются мошки в зеркальной склянке

*
пока бьются мошки в зеркальной склянке –
ты учила меня говорить о теле
без стыда и пробивалась к ранке
чтоб обратно втечь и когда задели
твой хитин лучи – загорелась кожа –
и ты облачилась в обрямки тьмы
и как письма по проводам летели 
выбирая  запад через Ост мы

*
выбирая  запад через Ост мы
не заботились что впишут в свиток
ты держалась как секса моей кормы
а я бежал от костров и  завлитов
и лито оставив как осадок в портвейне
чтоб с утра допить – типа с лета санки
я учился хотя бы в тело верить и теперь по вере
оставляем пот свой – по капле – дранке

*
оставляем пот свой – по капле – дранке
кто не ценит слов расстается с ними
ты поверишь наверно такой огранке
как я верил некогда Хиросиме
и особо когда дышал в твое ушко
что иглой бы  стал или нитью устно
вспоминаю постель и – немного жарко –
привыкаешь к своему стеклянному хрусту

*
Привыкаешь к своему стеклянному хрусту –
и  уста в уста оплавляют кремень –
а живот в живот выплавляют  сгусток,
от которого в играх и  венах темень.
Поцарапаем тишину и кости –
пока бьются мошки в зеркальной склянке –
выбирая  запад через Ост, мы
оставляем пот свой – по капле – дранке. >

*
Когда твоя зобка качает – как колыбель или звезду – лодку –
я заморочено произношу то, что не имеет смысла –
положи меня в себя, как в коробку –
мы дозреем к сорока до семьи <пауза здесь повисла>.
Но пуста моего слова веревка –
и дожди в проводах путаются с нежным матом –
ты привыкла говорить о любви так,  что и мужикам неловко –
вот они то пусть, и питаются кадилом и виноградом.
Поколядуем – а на что тебе неизвестно –
престарелый папа в окружении дряхлых старцев,
наклонившись влево, сближает Ягве с бесом,
А нас поклепит, и не слышит, как пряльце
вышивает то в нас, что – в принципе – непроизносимо –
даже тем, над кем – как оса – пролетает  «Сессна»,
и произноси «алло» осторожно – может взорваться –
так душа отпускает тело, потому что тесно.

*
<Вся любовь из ваты и витамина,
по которому Е  не плачет – поскольку длинно –
а посмотришь в такие – как ты – дали
и продолжишь в смысле – и так далее…>



МЕГАЛИТ. Евразийский журнальный портал. Журнал актуальной литературы ЗНАКИ Официальный сайт 
Южнорусского Союза Писателей


 
Besucherzahler get married with Russian brides
счетчик посещений
Сделать бесплатный сайт с uCoz