Приветствую Вас Гость | RSS

Мой сайт

Воскресенье, 17.12.2017, 01:29

***
И гончая речь, и минутная слабость на связках –
Связав в узел двери, выходит из веры кентавр,
И мчатся щенята в своих инвалидных колясках,
И рвется на клочья – небом увенчанный – лавр.
И я не достоин ни братьев своих, ни сиротства,
В холщовое сердце обернутых – как в ранних пчел.
Простимая скорбь простима своим же уродством –
Втекает сквозь шприц в крови утвердившейся челн.
И скудная радость – искать свое небо по звездам.
Как дерн костенея в своей неразжатой груди –
Прижмешься к стеклу, которое выберет поезд,
И разве, что держит в движении, кроме пути.
Как слабая хворь, как проклятая печь диалекта,
Звериная похоть чужого молчанья в петле –
свершается слог, и это – слепок со смерти,
которая смотрит в тебя, удивляясь себе.

***
Разбрызгивает лютый вопль –
Дождем нетронутая наледь –
Ребриста, как бумага, дробь,
Летящая с хулы на память.

Горит, как женщина, свеча,
Как пуля проникает нёбо –
Здесь если родина – одна,
А если кислород – до гроба.

Болезнь, похожая на клюв –
На воздух разбивает воздух,
И тайна тащится в мои
Просвет и лоскут.

Не плача, ищут в глине лаз,
В изнанке пара
Две дроби: встретятся с крылом –
И будет пара.

***

Намывающий нить из прозрачного льда у реки,
Он стоит, наклонившись холодным глотком, у березы.
Он не знает, за что он поставлен на взвод – впереди:
Снег и снег, скрип и скрип, берегов неразмятые грозди.

Намывающий нить – он поставлен в ночи неспроста.
Отделяющий свет от его оборотной обложки –
Он стоит у реки, а верней – у созданья моста,
Собирая на связках ее угловатые крошки.

Намывающий нить из дыханья прошедших тот мост –
Он сгорает во тьме ледяного столба и обратно
Не пускает теченье и если он что-то возьмет –
То мерцающий ритм неформленный. Значит двум кратный.

Намывающий нить слюды – в снег опавших – стрекоз –
Надсекает дамаском пески заордынской гордыни.
Он – хранитель подземных, безглазых, навитых безвременьем гнезд.
Он сбегает лишь внутрь и на выдохе третьем остынет.

Намывающий нить из – бегущей на месте – реки –
Он державен в частице любого пути не лишенного сдачи,
Отделяющий тьму или свет от сознанья – стежки
Примеряет к мосту, как немой свои пальцы. Иначе

Говоря, твоей милости, младший мой брат, не намоешь. В горсти
Блекнут камни и в птицах вращаются – утро, взлетая,
Никогда не летит. Рассекающий свет – не стоит
И, когда-то как нефть полыхнув, никогда не сгорает.

***
Из горлышка руки, из ветки,
Как семиюродное чудо,
Выходит тело. Выстрел редкий
Хранит под кадыком Иуда.
Из горлышка руки посмотрит
Сосредоточие на точку –
Его пустое угрызенье
Развертывает имя в почку.
И соль врастает в каппиляры,
В пятно укуса и рожденья,
В одном строю с ментом и блярвой,
С кромешным тьмой или свеченьем.
Отчаянная буква. Город.
Бог больше верит атеистам –
И по блатному загнут ворот
На тесте лобном и нечистом.
Из горлышка зерна, из тени,
Завернутой, как плоть, в газеты –
Неверное листу горенье
Летит – хоть не минует смерти.

ВЕРТИКАЛЬНАЯ ЗЕМЛЯ

Полуголым покинул я сон. И сегодня – среда,
И из косточки крылья растут, как трава пригибаясь к земле,
Но сегодня нам названа всем щелочная среда
И в карманы нам – лики святых за сто рублей.
На вокзальнейшей девке отметится свет, как пол-второго.
В перевернутом теле, как гелий, дрожит Ванька-Встанька.
Боль таращится в царапнутый свет. Не отыщется слова
И несутся наверх мотыльков неразломанных санки.
На винте или в гулкой простоте отражаясь,
Загорится в плече 1/4 –умного брата пчела –
В небо канет долина на лицах своих задыхаясь,
Как посыльный в своем же дыхание стертый вчера.
Я знавал человека – без губ и без рук, и без чрева –
Он стоял, где стоит, и внимал не своим голосам
И его говорила вода, когда время посева
Уходило сквозь поры к шершавым её волосам.
Так чучмек завозной держит птичьей рукой мой исписанный кожух
И, свернув время в трубку, пуляет пергамент её под диван
И ожегшись о пол – он впервые ступает на воздух,
В вертикали себя раскидав. Из свинцовых шаланд
Он проходит насквозь вертикальные земли и скорби,
И торопится выпрясть из тела свои небеса –
С цеппелинами в свите, которыми вскоре исполнит
Грозди гнева, которые выжжет любви полоса.
Дирижабли живут. Я покинул свой дом и обзор
Заслонял целый свет, шевеля неприличною жаброй.
Жалость слишком похожа на свист. Бред похожий на бред
Достает из меня немоты раскаленное жало.
Я покинул свой сон – лишь на четверть от края отпитый,
Перевернутый вздорному слову в потребу и славу.
Я не то что был жив, но скорее не был убит и
Наблюдал, как меня жадный шершень впечатывал в лаву.
Отгороженный светом от всего нелюдимого света,
Я отвечен был внутрь и провернут холодным ключом
И сгорала воды отмороженная плавкой мета
И вела разговор с цепеллином созвездья за левым плечом.
Я ходил по теням, прижавшимся мудями к – торным
Ангелятами – тропам – свободным от темных стихов,
И глазел на себя из под век десяти, отражаясь в скоромном
Месте, скудном и на пути и на споротый кров.
Полуголым покинул я сон. В вертикальной измене –
Постоянный, как дурь, лопотал обесточенный бог –
Испугавшийся многих из нас в – перевернутом решкой – колене
И застигнутый верой – бесплодною настежь – врасплох.

ПОПЛАВСКИЙ

Смертно жизнь посмотрит в тело,
Излетая вертикально:
Непрописанный на белом –
Проживает на вокзальном –

Али в воздухе, али в горном –
Небом тонком – коридоре
Стерты сроками предлоги –
Героин горит на воре.

Ни фига себе разлука! –
Вот те дата, фот те фатер-
Land – сгрызут ее, как булку –
Только тело выйдет матом.

Смертно жизнь залита в гвозди –
Это в смысле неотвратно
Вдох заходит к связкам в гости,
Чтобы истекать обратно.

Ненарочно, как расплата,
приподнимет вера корку –
мы приходим вверх из ада,
чтобы вниз построить горку.

Иглы-четки, блин-поэты
Расползаются под снегом.
Был Поплавский, да весь вышел
Поплавком над грязным смехом.

Ничего себе молчанье
И для голоса обертка,
И Каренина-блядь-Аня…
Нянька-мамка, где же водка?

Выпьем все. Из колыбели
Всяко дело выйдет в матку,
И гондоны тьму посеют,
Чтобы тройкой мчаться в Сатку.

***
Ничего и не ради – подними и забудь
Нам извечное «не» раздевает развилку
Не собака – а гордость серебро и не ртуть
Козыряется в туз на рубахе в нашивку
И не ближе родной как облатка крови –
Ничего не изрочней бредущих на убыль
Шитый грубою ниткой двоих половин
Искуделен как смертность клинописен как угорь
И по дну вавилонской в западло западни
Ничего ни себе как судьбу выбираешь
Никакой нет здесь дверцы расщепленной атомом в дни
И падением мокрым взлетая летаешь
Ничего и не ради – не память а срок
Из которого сволочь соврет колыбели
Для бессмысленных мыслей не мысля щедрот
На ладони своей ввитой в стайные трели
Ничего и не ради подними и забудь –
Пока в камень не вырастет голая птицы –
Это скрытое слово мерцает вовнутрь
И пытается дробным разрывом продлиться

***
Жалуется на холод Овидий и иже с ним и –
Зрение здесь ни о чем не подскажет, а молвишь и дату вынешь
В эту Румынию, то есть потерянное колено Иерихона.
Смотришь в упор и распустилась вена.

И не родится дочка приплюснутого Мордехая –
Вскоре завоют суки и приближенье стаи будет растянуто в рельсы –
Скорбные, как колеса. Сверстанным в память лицам
Не сможешь задать вопроса.

И никого не жаль. И нет ни Афин, ни Греций
Как речевой оборот встретившись с Телемахом в Одессе
Овидий жалуется на холод – который живет в его Лизе и рвется последний слог
К придуманной им отчизне.

***
Твердое млеко яйца,
Напоенное желтком,
Порезанное в эмбрионы,
В чтение буквы раздельной.

Черный, лишенный лица –
Как вещЪ, введет в окаем
Твоих сосудов и лимф
Свой батальон отдельный.

И кисть, отсеченная от
Плеча сутками и длиной,
Напомнит олигофрену
Одну из чужих офелий.

Время, лишенное времени
Своею короткой виной,
Тычит в стекло нос –
Комариный и белый.

Поворот к повороту –
Значит сложится рот,
Выпростанный лица
Пращою в родины стужу:

Кот рисует в бесцветном
Замысловатый код
И исчезает – рожденной строке,
больше чем век, не нужен.

Сузится в тьму зима.
Или в левкой – язык.
Бездарь войдет – и придет
Время назад войти.

Где бы я не ожил –
со мною пребудет зык,
блазнящий красивое «Я» -
в ответ на мое «Дык-Тык»

***
Одиноким вибрато начинаются роды в кубе,
Который с тобою слился в начале киносеанса –
Любое начало зачато в необратимом зуде
И уп(р/л)ощает себя до черты трагифарса.
Стремящийся к величине, то есть к нулю – в конечном:
Нас в торбе, как в рождестве утопит овечий дансер.
Ось наткнется на грунт, переполняя вечность,
Слово перевернется в оловянной кружке коллапса,
Посмотрит и вдоль, и на, или же на и вдоль –
Дольменом пойман Рак, созвездия перемешав
В кружке, хрустят медяки, стекла, костей узор.
Дансер не видит корень или – бывает прав.
Перемигнувшись с твоим каталой на этой доске,
Чистит прогнивший зуб щепкою переправы.
Ты – одинокая карта и состоишь из мест,
Потерянных в сите пальцев у расселенной заставы.
Разломленная земля, как яблоко угодив
На по-другую землю, тасканную из кармана,
Выпьет разломом губ соленый – как тень – прилив
И смотрит в тебя изнутри – к пятке лепленная – рана.
Город, родивший воды, рассеян росой в дома,
Смотрит себя на куске от воздуха в небо впавшем,
И в перспективу твою пялится сторона,
И из любых фламенко точен только пославший.
Точность его черна, как у болотной гадюки,
Сотканной из глубин и натяженья воды.
Мир начинался там, где цербер разгрыз свои слюни –
По побережью расставив, как часовых, ш(р)ифты.
Так горек голос твой, что и молчанье с ним
Рядом не встанет в ряд, что половины нет.
Бьющиеся края глиняных горловин
Скомкают глотку в дым, перерождаясь в свет.
Сколько можно лететь через свой же Аид,
Не соблюдая его пергаментные берега! –
Пока ты смотришь в пустоты – Харон за тобой следит
И заливает звуками придуманные луга.
Вечность закрыта в себе на сломанное внутри,
Помнящее Орфеем, голосом за-вчерашним, временем
Смолотых меж жерновов – в дыханье протонов, в три
Головы собаки из человечной пашни.

АНАТОМИЯ

-1-
(Глаз)

Расхожий, как материя,
как глина и висок,
Перебирает воск и
не имеет пальцев
И слышимого влет,
завернутый в поскок –
Примерит нас к себе
из неземных скитальцев.

Мы – пойманные в сеть –
пускаем корни им:
Едва поймав свой вдох,
перерастаем в ужас –
И виноградна кровь,
и невиновен дым –
Хотя наверняка
тобою он разбужен.

Здесь связанные в гроздь,
в небесный негатив –
Висят на всем слова,
наброшенные вяло
На очертанья их. И –
как срамной мотив –
В нас падает словарь,
сгорая – как попало.

Найдется ли в тебе,
что можно утаить,
Как в Големе – сценарий,
в отчаянье – омегу.
Нас продолжает дольше
своей границы прыть,
И мрак кроит попытку
удачному побегу.

Взгляд видит в нас гнездо,
которым оживет –
Весь вывихнутый внутрь –
мертвящий горизонт и,
которое творит
сквозь человека ход
В его небытиё, чтоб после
о нём вспомнить.

-2-
(Ухо)
Эмбрион (свитый кругом вокруг
Тонкой сферы из длинных камней –
Из почти-что дантовских рук,
Как оплавленный сыр в глубине)
Ущипни, и не будет верней
Слышен он и пока не разбужен,
Он себя представляет длинней
Анатомии мартовской стужи.
Чем он спит? Из какой вышины
Достает, что его не достанет –
Белый воздух своей ширины
В перевоз не возьмет и ославит
Эту слабость голодных гамет
Неразумности вящей с простором.
Не случалось на свете взрывней,
Чем наш спор с языком, разговора.
И, когда из другой стороны,
Он приходит играть под чистую –
На прибой разделяется слух,
И играет за нами вслепую.

-3-
(Рот)
Растворится мёрзнущий моллюск,
Попытает счастье обратиться
В стрекозу и нажимая (с)пуск –
Нам за все причтется и продлится.

Растворится кожа в негустом,
Отраженном зрением ударе.
Сколько не увидится – долги
Вертятся дырой в тепле и даре

Этого несносного зрачка,
Скрученного окисью монетки –
И не более младенца кулачка,
Пролетавшего снежком по краю ветки.

Распустив хлеба на одеянья,
Немоту на тьму свою напялив,
Ходит по себе самой зима
В зренье утыкается и грани,

В опыте невинности своей,
Как чужая, мимо звуков, мимо
Их же, сжатых в трубку крысолова,
Скорлупой увитая незримо.

-4-
Жабра двойных языков,
Щупальца мертвой воды…
Эта ли тонкая нить
Бьется, как дверь – в запястье?
Мы говорим, как моллюск –
Особо страшась темноты
Тесной еще глубины,
Своих не-лишившейся пальцев.

 

*** 
Так не уходят боги,
и шрамы хранят по краю,
улицы черных сельмашей
узнавая по спирту и лаю.

В черном пустом подъезде
тесно стоят поэты,
по кругу пуская, как пулю,
чернила, шприцы, сигареты.

И поедают бога,
отламывая по кусочку,
по звуку, по слогу, по букве,
по дозе, по девочке – в точку.

 

***
Сложнее всего позабыть нецензурный слог
На этой и той земле разрывной, песочной.
Твой новый кобель виновато бормочет «не смог»
После очередной из ебель. Я знал порочной

Тебя и еще две-три из твоих щелей.
Пусть скрипит постель – самая лучшая из дверей!
……………………………………………………….
……………………………………………………….

Легче тела, поштучна, не то, что спички,
Март – на исходе – птицами «пли!» произносит.
Мы влипли в слово. Отныне клички
Нам имена заменяют. Скосит

Лет через двадцать-тридцать дворник
Нас. Одноруко и первородно имя.
Ты видишь чернила, а значит снова,
Как в первый раз не знаешь, что делать с ними.

***
Позабудешь, как звали тебя мохнатой животной мордой.
Отпуская слова на волю, словила дыханье
Кактуса, птички на жердочке; всего, что в комнате
Погасила свечи невнутреннего сгоранья.

Отчебучила, отботала, отгорланила
Проводницей на Бугульме, без щеколды форточкой
Схлопнулась, в своем материнстве сгинула.
Укрывалась на утро прозрачной кофточкой.

Мы легче пули, страшнее олова –
Просыпаясь на утро, видим затылок дыркой,
И звезда во лбу бережет осколок,
Чтобы было чем по кровати чиркать.

Она роняет китайский веер –
Живем под вечер, пророча Асгард –
Обернись на Юг – увидишь Север –
Воскресая на зло себе – в смысле: на спор.

***
Нас полюбят после того, как развеют пепел
Кршнаиты, мать их, друзей народец.
Проорет избытие пьяный петел –
Догорит (сворует) полет уродец.

Нам отпишут в Яндекс, в Рамблер, в Ящик,
На собаку с солью сложив приборы,
Нас увидят ангелы, если в Нальчик
Заглянуть решатся или в горы

Из вещей, из дыр, из мягкой пыли,
Из пустых событий календарных сроков,
И когда нарвутся на финку в темной
Проходной, чтобы выплыть одним из стоков.

Нас полюбят по пьянке,  в портвейной дранке –
Расцарапав лица на рюмки с воблой.
Приникай к спиртовой беззубой ранке.
Я люблю тебя – не первой- второй. Четвертой.

***
В твоей Швейцарии – или куда ты там –
Птицы всегда параллельны земле и флагу –
Я говорю среднерусское «ярытам»,
Ты задеваешь четверг тот, который раку –

По барабану, по горло – юбке, по рукав – бушлату,
По фене – Далю. Изнасилуй меня. Засни.
Отсоси валидола и прочее, что по штату
Вытесано из кедра или сосны.

В твоей Швейцарии – или куда ты после –
Разговаривай, чтоб не позабыть, матом
(сложно не перепутать козлы и козла)
или встану блярвой я, проснувшись гадом.

Мы здесь не будем еще лет триста из ста –
Ни детей. Ни церкви. Ни столба с погостом.
Птицы изменят вектор, чтобы начать ни с листа,
А с его обрыва. Все – просто.

***

Сразу же после пятницы к горлу придет среда.
С разу не разберешь в осле, что это твоя судьба.
Укажешь пальцем наверх, туда, где должна быть звезда,
Позже не вспомнишь: с чего началась стрельба,
С чего начался виток и мокрый март,
Твой Вифлием, гора гондонов и рев петард.

После прихода в Ч. поймешь, что это приезд.
Братва носит вместо ножей в карманах наряд невест.
Можно поднять и выпить за Sud и West –
Я, кстати, живу в Порту, в самом лучшем из мест
С точки зренья вокзальной шпаны и прокольных шприцов,
Этих сатинных весталок и чугунных гребцов.

К слову, из всех вдовцов – я единственный холостяк,
Но об этом ты узнаешь лишь в новостях,
Если тебя не будет иметь студент,
Пока муж твой в отъезде. Покурим «Кент»,
«Voque» и прочую приносящую cancer муру.
На манер Гекубы произноси в МУРе «мур».

Сразу после пятницы, по коже, как рыбы, пойдут угри.
Спрятав очередной наряд под пудрой с болтушкой, всмотрись, узри,
Как – на манер гипса – в нас вгрызается саранча,
Станцуй, хотя вряд ли знаешь, Чардаш и Ча-ча-ча.
Пропой мне Мурку, Гоп-стоп с гимном СССР –
Я буду слушать тебя, как слепоту Гомер.

В общем-то Ри(т)м (с)падет – и это уже не вопрос,
Как и размер твоих лядвий или цвет рыжих волос
Твоих. Вырастит каждый своих волчат.
Мы потеряли язык в этих двойных речах,
Но обрели ожиданье, город, пятно, июнь,
Яму, Инь-Янь-всмыслекундунемсплюнь.

Ты помнишь, что дело не в том, что делает календарь
Такие речевки и гимны несут усталость и гарь,
Переполох, перестановку слагаемых или мест.
Человек – это трехпалого бога всем обезьянам месть.
Сразу же после пятницы всем средам придет среда.
Впрочем, мы не помним, с чего началась стрель-бла.

***
Все. Что ты сделала. Глупо, по крохам
Собирает дорога наряд из колючей росы,
И голодные льды вызывают словесную поступь,
В смысле по коже кто-то идет, но не ты.
Эти бинты я возьму намотаю на плечи,
Чтобы росли крылья внутрь и сгорали насквозь,
Чтобы молчали внутри тонких звуков все речи,
Чтобы был съеден ответом своим не-вопрос.
Так ты уходишь, бумажный и женственный мальчик,
Все, что ты сделаешь глупо помимо сейчас.
Транслит не читается. Аминазином на пальчик
Капнешь себя, и отвердеет в свет г(л)аз.
Вдоль белых линий, что катятся мимо жасмина –
После тебя и меня назовут только снегом,
Перья слетаются в трубы холодные. Если несильно –
Можно продолжить себя с окончательным веком.

 

***
Выстроятся сугробы – на первый-второй рассчитавшись,
попочитай ВК или совсем не читай,
развернувшись на Север и Юг, то есть с собой расставшись.
Такой беспереводный – в небесные титьки! – май.

Грубо, как простота или бумага в водке,
качнется зыбка вдали от воя голодных сук.
Сегодня – я увидел – пернатый не дотянул до Выи
и очертил над жестянкой обережной круг.

Выстроены в судьбу твои голодные даты,
попойки, разъезды, стычки с ментами или ГБ –
это вопрос биографии, а не тобой оплаты.
Так не реви, мой мальчик, смотри на твоей губе

свинтили гнездо снежинки, непрочные слоги, буки,
что ни буква – донос, а оглянешься и пропал.
В нашей отчизне мало родиться – важно кто на фиг свинтит
под мокрым, как ватник, небом или когда упал.

Не пропадешь навылет, не сговоришься сдобно.
Тесто размякнет и сгибнет на сгибе третьей декады.
В нашей густой земле всякое место лобно.
Парады выходят на вечность, а руки ее прохладны

 

***
На жасмин ляжет город. Насилуя жирную пашню,
сложим «ню» из трех пальцев – типа, иди ты в дыру.
Руны лягут, как ляжешь, и сварят соленую кашу –
и стреляешь в себя – отчего всегда на лету.

Географии всей Одиссей, пролетишь электричками Лаю
и пролаешь невнятно и зная, что это пройдет,
и несказанный город разломит имеющих имя по краю –
это тот, что за краем воды словарей, нас сожнёт

в этих тощих Лолит с комариной мальчишеской грудью,
с перерванным краешком лядвий и дурью на стих –
так и двинется неба мишень в прозрачную пулю.
Обернувши в молчанье размолотый чих –

Поднимаю ладонь к свои неотверзшимся ликам –
полупес, полуголос, в смысле совсем человек.
Говорю, как жиган (матерком и свинцовым чириком),
и меня пропадает, как в земле червоточина, снег.

На жасмин ляжет город, а после сугробы и наледь,
после Невский придет, чтобы биться с тенями на льду.
Я, как рыба, словами и связью меж них обезвлажен –
можешь сбить меня, если жалеешь, на этом лету.

 

***
Не знача ничего, сгорая на подмену,
слетаются на горло речное снигири
из Е-burga в НТ, из света на свободу,
чтоб телом на ребро все правила легли

в исправленном значенье. Оставим в Сан-Донато
уральское тореро монгольским шрамам век.
Притронешься дыханьем и выпадешь штрафбатом –
любая дверь с поречьем выводит на побег.

Посмотрим неоткрыто: посеверней, повыше
на каждого Туренко найдется Мандельштам.
Пути исповедимы, а почерки неслышны
и ничего не значит бесцветной лампы штамп.

Вот, и сиди, банкуй – ордынской саранчою
из мира выйдет зренье в горячий, твердый снег.
У бездны – только дно. Оно – одновременно
и смотрит на слова из-под кошмарных век

твоих. А впрочем, сладим из немоты калеку,
отправимся искать скабрезный Вавилон
и Семиречье спит, впадая с нами в воду,
которую Гекуба уносит под уклон.

 

ПЕРСПЕКТИВА

 

Евгении Зильберман


-1-
зазвенела рта струна
вырвался ответ

то ни видно ни хрена
то лишь белый свет

я пойду по темноте
этой а не той

ты не любишь не меня
вот и мед с тобой
-2-
На столе - стакан и пачка
сигаретная - как даты
будем спать в два воскресенья,
заложив в ломбарде матерь,
матершинку, два засоса
на спине продолговатой,
фенечки, траву, колеса –

Аты-баты, шли солдаты –
раздвигай пошире ноги, 
чтобы чудо прикорнуло –
посмотри, что вместе с пылью
беспорочно в нас надуло...

На столе - как изреченье -
кофе выпитое дважды -
спят звереныщи на сене -
год летит перебумажный,
положив за грудь бутылку,
одеяло и посуду,
алюминевую вилку,
Еву-тварь, Лилит-паскуду.

Батый Аты, батарея
настрогает нам младенца –
поднимай от крыльев ноги,
если влажно,
полотенце.

-3-
в той квартире где я проживаю
места нет перспективе

пергидроль твердый узел
в натянутой иволгой иве

искупайся во мне
если в себе не по силе

пергидроль твердый узел и шанкр
вот и все перспективы

-4-
в моей провинции нет дна
и мало женщин

и не скажу что ни одна
тебя ни хлеще

хрустит снежок сбивая в речь
меня придурка

нас всех дождется простота
что значит дурка

-5- (Пальцы)

порезал пальцы
думал
пустота не так обманчива

Он за(он)говорит. Такие пальцы,
что с мартобля не пишут, не горюют.
Садись в такси искать себе другую,
другого рваный ритм, чужой размер.
Нас скоро за(нас - и)опеленгуют.
Все надоест, что времени в обрез.
Ты встанешь. Ты (с утра) с моим лицом
гремишь, передвигая стулья, в кофе
заглядываешь, и второй твой ждет,
когда ему твой голос принесет
догадку о залитом в пол-(полете!)-
шестого. Если видишь никого,
то... <здесь прочеркнуто>... неправое крыло,
он(за)он(пальцы)вы(не здесь)уснете.

-6-
жизнь проходит и украдкой
видит тело над палаткой

видит тело и обходит
то споткнется то завоет

я любил тебя без кожи
оказалось так неможно

выйдет месяц из тумана
выймет ножик из кармана

и тебе придет любить
то ли резать то ли жить

-7-
крестики нолики АМЗовские шарики
катятся полом (пусть!) себе катятся

крутят шизоида теплые валики
жизнь перетерпится ночь перемается

рифма глагольная нитка за ниточкой
быть тебе стервою мне почаевничать

в даты нулевые с выкрестной выучкой
с вбитым в известку крючком перевздорничать

-8-
Свет. Луна. Два звереныша в бронзе. Отсюда
начинается снег, и твоя правота разгрызает во мне
черновые, как ветошь, свойства Иуды,
подгорая на твердом и мерзнущем дне.

Перейди скорей Дон -
динь заслышав вдали,
нарушая заветы своих матерей,
нам приходится жить
в мягком сите нулей –

И не стянется Чилябь к моей саранче! –

Свет. Луна. Два звереныша.
Прочность в потом
изливается. В эти прогретые поры
ты пройдешь сквозь его, по нему, на него
И моей саранче вторит «скорый».

-9-
простые вещи я в углу
в ожиданье укола и края

хала-хала-булду
и жаргон из себя выпекая

подношу к твоей коже
чтобы чуть позже согреться

можно треньем
когда не хватает сердца

-10-
Ты не любишь меня,
не умеешь, не знаешь, что это такое –
повернись к своему безглазому брату,
умножив на двое

свое одиночество,
свою отказную репризу,
ты не умеешь делить-
Се закон тот, который неписан.

Ты уходишь и длишься в моем
то молчанье, то в теле, то в мокром
но своем сверчкованье –
как тело далеком.

 



МЕГАЛИТ. Евразийский журнальный портал. Журнал актуальной литературы ЗНАКИ Официальный сайт 
Южнорусского Союза Писателей


 
Besucherzahler get married with Russian brides
счетчик посещений
Сделать бесплатный сайт с uCoz